Давайте признаем, что мы разучились разговаривать. Мы только позируем. Каждое высказывание в соцсетях, каждая дискуссия за ужином, даже внутренний монолог — всё это уже отснято, смонтировано и оценено воображаемым зрителем. Мы живём в тотальном спектакле, как сказал бы Ги Дебор, где сама реальность заменена её репрезентацией. И в этом спектакле нет места диалогу — только монологи актёров, боящихся сбиться с роли.
Дебор показал, что в обществе спектакля отношения между людьми опосредованы образами. Мы общаемся не с человеком, а с его тщательно выверенным образом — маской, за которой невозможно разглядеть лицо. Слово становится не инструментом поиска истины, а аксессуаром. Мы произносим не то, что думаем, а то, что соответствует роли. Диалог превращается в обмен репликами из чужих сценариев. Это театр, где все забыли, что можно выйти за кулисы.
Бодрийяр пошёл дальше. Он сказал, что мы живём не в спектакле, а в гиперреальности, где симулякр (копия без оригинала) заменил собой реальность. Наши слова давно оторвались от референций. Мы говорим о «свободе», «любви», «искренности», но это пустые симулякры, которые отсылают лишь к другим таким же словам из медиа и поп-культуры. Искренняя коммуникация невозможна в мире, где язык исчерпал себя, превратившись в цитатник. Любой диалог — это коллаж из чужих текстов, игра в бисер без зёрен. Наш диалог стал симулякром искренности.
Но допустим, мы попытаемся сбросить маски. Фуко бы нам ответил, что само наше «я» сконструировано дискурсами — системами мышления и власти. То, что мы считаем своим «глубинным» мнением, часто лишь интериоризированные нормы. Даже наш бунт, наш «рык» может быть позой, предписанной той или иной субкультурой. Власть производит не только послушание, но и саму возможность «искренности». Поэтому, когда мы кричим «это я!», всегда стоит вопрос: а чей это голос звучит из наших глоток?
Хайдеггер дал имя этой болезни — «Gerede», «болтовня», «треп». Это способ говорения, в котором утрачена связь с бытием. Болтовня — это говорение ради говорения, заимствованные слова, которые создают видимость понимания, но блокируют подлинное вопрошание. Это анти-диалог. Противоположность болтовне — не молчание, а подлинная речь, рождённая из встречи с бытием. Но как говорить подлинно в мире, пропитанном болтовнёй? Возможно, первый шаг к подлинности — это остановить речь. Издать доязыковой звук. Рык.
Рычание — это не животный регресс. Это экзистенциальная гигиена. Это отказ от роли. Это попытка издать досимулятивный звук, который отсылает не к коду, а к плоти и страсти. Это телесный, недисциплинируемый жест, который сложно подчинить, и которым сложно управлять. Это дословесный зов, попытка вступить на территорию подлинного и ощутить присутствие здесь-и-сейчас.
Рычание — не коммуникация. Это не анти-коммуникация. Это отчаянная попытка стать гиперреальным — настолько аутентичным, что это ломает саму систему обмена симулякрами. Это заявление о присутствии до всякого смысла. Это способ проверить: «Я ещё могу издать звук, который не будет товаром, позой или цитатой?»
Я не призываю всех рычать. Рычание — не социальная программа. Это личная аскеза. Констатация того, что великие проекты Просвещения — Разум, Диалог, Поиск истины — в условиях гиперреальности дали сбой. Возможно, сегодня честнее молчать. А если молчать не можешь — рычи. Хотя бы для того, чтобы напомнить себе: под всеми слоями образов, симулякров и дискурсов всё ещё дышит что-то, что не сводится к слову. Что-то, что можно только выдохнуть с хрипом. Всё. Я ухожу рычать.
Продолжение: Критика рычащего человека.