Начало: Я больше не верю в диалог Давайте просто рычать
Прошлое эссе было искренним. Но именно в этой искренности и таился главный обман. Писав его, я ловила себя на мысли: «Какой точный образ! Как метко вписаны Бодрийяр и Дебор! Какой красивый, отчаянный жест — уйти рычать». И в этот момент я поняла: я не писала манифест. Я репетировала моноспектакль. Мой бунт против спектакля стал его самой изощренной формой.
Объявить «рычание» антитезой позы — величайшая уловка. В культуре, где всё присваивается, рычание моментально становится модной позой. Позой интеллектуала, уставшего от слов. Позой глубокого, «настоящего» человека. Моё эссе было не отказом от перформанса, а сменой декораций: вместо костюма «приятного собеседника» я облачилась в костюм «уставшего от симулякров пророка». Я не сорвала маску — я просто выбрала ту, что выглядит как её отсутствие. Самый изощренный спектакль — это спектакль искренности.
Кому был адресован тот текст? Если диалог мертв, а зритель — наша внутренняя тюрьма, то зачем я выложила это в публичный блог? Зачем нужна была эта изящная философская аргументация, цитаты, ритм? Чтобы убедить… кого? Нет, это был не крик в пустоту. Это был шепот, рассчитанный на идеального слушателя — такого же уставшего интеллектуала, который оценит эрудицию и позу. Я рычала, но предварительно настроила свет и микрофоны. Я отвергла диалог, но вступила в самый пошлый монолог — с самой собой в роли восхищенного критика.
Объявить всё позой, а диалог — невозможным, удобно. Это снимает ответственность. Не нужно мучиться, ища слова. Не нужно рисковать, вступая в настоящий, неуверенный, провальный разговор. Можно с высокомерием наблюдать за «актёрами», испытывая тайное самодовольство от понимания «правил игры». Мой манифест был не прорывом, а капитуляцией. Он не предлагал выхода, он предлагал эстетизировать поражение, завернув его в красивую метафору рыка. Это не гигиена, а нарциссизм.
Если даже бунт — часть спектакля, что остается? Может быть, честнее не рычать о позёрстве, а признать, что мы все в нём участвуем. Не как трагедию, а как данность. И тогда задача смещается: не сорвать маску (это невозможно), а менять роли, играть в них иронично, выбирать лучшие сценарии. Честность — не в отказе от игры, а в осознании правил. И даже этот рык, эта претензия на автономию — всё та же роль из репертуара «бунтаря».
Я все еще верю в рык. Я все еще считаю, что единственное, что может быть хоть чуть-чуть аутентичнее позы, — это несовершенный стон загнанного в угол зверя. Вытье, скулеж, мычание, лишь бы не попытка “говорить красиво”. Попытка написать текст без цитат великих философов, осознавая, что он всё равно будет позой, но хотя бы чуть менее пафосной. Это, возможно, тоже позёрство. Но, кажется, немного меньшее.